Черновик ловушки
Дверь захлопнулась за ними с глухим, сырым стуком. Темнота обступила мгновенно — плотная, тягучая, пахнущая прелой фанерой и мазутом. Ася слышала собственное дыхание, хриплое и рваное, и чувствовала, как колотится сердце где-то в горле.
Матвей остановился в шаге от неё. Женщина в плаще замерла у самой двери, и в тишине было слышно, как вода капает с её промокшего подола на бетонный пол.
А потом они услышали это.
Звук шёл из глубины склада — размеренный, сухой, механический. Тук-тук-тук-тук. Кто-то печатал на машинке. Ритм не сбивался, не ускорялся: спокойный, привычный, будто машинистка сидела здесь часами и не собиралась останавливаться.
Ася сглотнула. Горло саднило.
— Нас ждали, — прошептала женщина, не оборачиваясь. Голос её сел, потерял металлические нотки.
Матвей стоял неподвижно. Ася видела только его силуэт на фоне слабого, желтоватого света, пробивавшегося из щелей в крыше, — он словно прислушивался, втягивая воздух сквозь зубы.
— Кто? — спросил он тихо. — Кто знал, что мы сюда придём?
Женщина не ответила. Стук машинки не прекращался.
Матвей шагнул вперёд, и шаг его прозвучал громко, слишком громко в этой спрессованной тишине. Ася двинулась за ним, судорожно сжимая камеру — пальцы всё ещё не слушались, онемели от холода и страха.
— Стой, — сказала женщина. — Не ходи туда.
Но Матвей уже шёл. Свет от щелей в крыше скользил по его плечам, выхватывая из мрака штабеля досок, ржавые бочки, груды тряпья. Стук становился громче.
Матвей обогнул высокий стеллаж и остановился.
Ася видела его со спины — он стоял, чуть наклонив голову, и не двигался. Потом он поднял руку, и свет вокруг его пальцев дрогнул, словно воздух начал плавиться.
Стук машинки оборвался.
В наступившей тишине было слышно только, как где-то в темноте, у самой земли, скребётся крыса.
— Кто ты? — голос Матвея прозвучал глухо, почти спокойно.
И тогда из темноты донёсся ответ — негромкий, сухой, шелестящий, как бумага:
— Тот, кто печатает ваш приговор.
Ася сделала шаг вперёд, выглядывая из-за плеча Матвея, и увидела: за низким столом, в тусклом пятне света от керосиновой лампы, сидел человек. Он был худ, сгорблен, пальцы его лежали на клавишах старой «Ундервуда», а лица не было видно — только тень от широкополой шляпы, падавшая на стол.
Воздух в подвале типографии был тяжёлым, спёртым — смесь сырой земли, старой бумаги и металлической кислинки, которую Ася предпочла не узнавать. Единственная лампочка под потолком отбрасывала жидкий жёлтый свет, в котором пылинки танцевали медленно, как под водой. Слева, у стены, громоздились стопки книг в картонных коробках, некоторые рассыпались, и из них торчали корешки с выцветшими названиями. Справа — ряд железных шкафов с выдвижными ящиками, похожих на каталожные, но с тяжёлыми, заводскими ручками. Дальний конец подвала тонул во мраке, откуда тянуло сквозняком и слышался едва уловимый, ровный гул — то ли вода, то ли вентиляция.
Ася стояла у подножия лестницы, ведущей наверх. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Ещё секунду назад она слышала крик Матвея — приглушённый, искажённый толщей бетона, но отчётливый: «Беги!». А потом — хруст, мокрый и страшный, и тишину.
Женщина в плаще — та, что открыла им люк — уже исчезла в темноте коридора слева. Оттуда донеслось её шипение, торопливое и злое: «Сюда, дура! Живо! У него минута, от силы две!».
Ася замерла.
Сверху, через щели в перекрытии, сочился оранжевый закатный свет. Там, наверху, лежал Охотник. Без сознания. Она видела, как он рухнул, когда край типографской плиты, сдвинутый нечеловеческой силой Матвея, ударил его в висок. Он не шевелился. Его пистолет отлетел в угол, блестел на солнце.
А потом начал гореть свет. Сначала просто дрожать, а затем — плавиться, стекать с пальцев Матвея горячими, жидкими каплями. И этот свет жег Охотнику лицо, и тот орал и закрывался руками, и Матвей стоял над ним, шатаясь, с побелевшими губами, и не мог остановиться.
Ася видела это. Видела его глаза — испуганные, усталые, теряющие фокус. Он тратил себя. Он сжигал себя, чтобы дать ей время.
Внизу женщина снова крикнула: «Он сейчас очухается! Они все очухиваются! Труба в полу, за шкафами — там лаз к реке! Если хочешь жить — шевелись!».
Ася перевела взгляд в темноту, откуда раздавался голос. Шкафы. Труба. Лаз.
А потом — на лестницу. Наверх. К Матвею.
Подвал дышал сыростью. Капли конденсата ползли по ржавым трубам под потолком. В темноте, где ждала женщина, мерцал слабый огонёк — может быть, зажигалка, может быть, чей-то взгляд. А сверху, сквозь щели, сочился расплавленный свет.
Ася моргнула — и свет керосиновой лампы ударил в лицо фигуры за машинкой.
Шляпа была надвинута низко, но он поднял голову, будто специально, чтобы его увидели. И Ася узнала его. Она видела эту фотографию вчера на сайте университета — сухое, нервное лицо, очки в тонкой оправе, ироничный изгиб губ. Кирилл Меркулов. Куратор. Человек, который отправил письмо с координатами.
— Приговор вам уже подписан, — сказал он негромко, почти дружелюбно. — Но я могу его изменить.
Матвей шагнул вперёд. Ася увидела, как его пальцы сжались в кулаки — резко, судорожно. И в тот же миг свет, дремавший под кожей, рванулся наружу.
Он полыхнул из-под ногтей — белый, слепящий, жидкий. Воздух вокруг ладоней Матвея задрожал, поплыл, наполняясь запахом озона. Ася отшатнулась, прикрывая глаза рукой. Женщина в плаще выругалась сквозь зубы и нырнула в сторону, за железный шкаф.
— Матвей! — крикнула Ася. — Не надо!
Но он уже не слышал. Свет тёк по его запястьям, стекал на пол, сворачиваясь в лужи, которые шипели и испарялись. Глаза Матвея расширились — не от ярости, от ужаса. Он пытался сжать пальцы, спрятать свет обратно в кулаки, но сила не слушалась. Она лилась, расползалась, сжигала воздух.
Меркулов не шевельнулся. Только улыбнулся шире — и его пальцы легли на клавиши машинки.
— Слабый дар, — сказал он почти ласково. — И хозяин слабый. Не держишь?
Клавиши щёлкнули раз, другой. И в тот же момент свет полыхнул так, что Ася ослепла на мгновение. Она услышала, как Матвей закричал — коротко, сдавленно — и как что-то тяжёлое рухнуло на пол.
Когда пелена перед глазами рассеялась, Меркулова за машинкой не было. Только пустой стул, только погасшая лампа, только стук захлопнувшейся двери где-то в темноте.
Матвей стоял на коленях, сжимая голову руками. Из-под пальцев сочился свет — тусклый, пульсирующий, как последнее биение сердца.
— Он ушёл, — выдохнула женщина из темноты. — Смылся, мразь.
Ася шагнула к Матвею, но он дёрнулся назад, вскинул руку, выставляя ладонь вперёд.
— Не подходи, — хрипло сказал он. — Я… не контролирую.
И свет на его пальцах снова вспыхнул — теперь ярче, злее. Где-то в складских стеллажах зазвенело стекло.
— Уходите, — сказал Матвей, не поднимая головы. — Оба. Быстро.
Ася стояла у распахнутого лаза в полу подвала, сжимая камеру так, что костяшки пальцев побелели. Пахло сырой землей и машинным маслом. Женщина в плаще уже спустила ноги в темноту, но замерла, прислушиваясь.
Сверху, из цеха, донеслись тяжелые шаги. Мерные, неторопливые. Кто-то шел, не скрываясь, и с каждым шагом пол подвала вздрагивал.
— Шевелится, — прошептала женщина, и в голосе ее прорезался металл. — Лезь. Быстро.
Ася глянула в черный зев лаза — оттуда тянуло холодом и тиной, но вдруг снизу донесся звук, от которого сердце пропустило удар. Влажный, хлюпающий, медленный. Будто кто-то дышал, прильнув губами к трубе.
— Ты слышала? — выдохнула Ася.
Женщина не ответила. Она выпрямилась, вглядываясь в темноту лаза, и в свете, падающем из цеха, Ася увидела, как пальцы незнакомки побелели на краю люка.
Шаги стали громче. Теперь они были совсем близко — за поворотом лестницы.
— Он очнулся, — сказала Ася, отступая на шаг. — Надо… надо бежать.
— Лезь, — повторила женщина, но не двинулась с места. Она смотрела вниз, в лаз, и Ася поняла: там, в темноте, что-то есть. Что-то, что дышит.
Матвей. Он остался там, наверху, один, с этим светом, который жег его изнутри. А она стояла здесь, на пороге неизвестности, и не знала, куда бежать.
— Я не могу… — начала Ася.
Сверху раздался треск. Будто ломали дерево. И следом — глухой удар, от которого стены подвала вздрогнули.
— Матвей! — крикнула Ася.
Женщина дернула ее за рукав, и Ася покачнулась, едва не свалившись в лаз.
— Он знал, что делает, — одними губами сказала незнакомка. — Он прикрывает нас. Лезь, кому сказано!
Из лаза донеслось влажное скользящее движение. Что-то там, внизу, шевелилось. Ася вгляделась и в сером полумраке, пронизанном пылью, увидела блеск мокрой поверхности — изгиб, похожий на плечо, покрытое чем-то черным и гладким.
Пальцы женщины сжались на локте Аси, потянули вниз.
— Нет! — выкрикнула Ася, вырываясь.
Шаги замерли прямо над их головами. Тишина стала вязкой, как смола.
— Иди, — прошептала женщина, и в голосе ее была усталость, которая бывает только у тех, кто уже не раз выбирал между смертью и неизвестностью. — Или мы обе здесь останемся.
Ася взглянула наверх, туда, где за деревянным перекрытием был Матвей. И услышала, как свет — его свет — зашипел, словно живой.
Лаз выдохнул влажным теплом. Что-то там, внизу, ждало.
Женщина отпустила ее руку и начала спускаться. Медленно, вглядываясь в темноту.
Ася перевела дыхание. И сделала шаг к лестнице.
Пальцы Аси сомкнулись на холодных перилах лестницы. Женщина в плаще уже скрылась по пояс в тёмном проёме лаза, но не двигалась дальше, будто что-то там, внизу, удерживало её. Ася слышала это дыхание — влажное, неровное, оно наполняло подвал, как вода наполняет трюм тонущего корабля.
Сверху грохнуло. Пол вздрогнул, с потолка посыпалась известковая пыль. Ася задрала голову — там, за деревянным перекрытием, Матвей встретил Охотника. Она представила его лицо — спокойное, сжатые скулы, и этот свет, который он так отчаянно пытался удержать.
— Не смей, — прошипела женщина из лаза. — Он не для того остался.
Ася не обернулась. Она слышала, как женщина затаила дыхание, как скрипнули её пальцы на краю люка. Но снизу, из черноты, донёсся звук — медленное, скользкое движение, будто мокрое тело перетекло с одного места на другое.
— Там что-то есть, — сказала Ася, и голос её сел.
— Там путь. Выбор простой: вниз — или обратно к нему, на верную смерть.
Сверху раздался треск, следом — глухой удар, от которого стены вздрогнули, и короткий вскрик, полный боли. Ася узнала этот голос. Матвей.
Руки её задрожали. Камера, которую она всё ещё сжимала, вдруг показалась чугунной гирей. Внизу, в лазу, что-то зашевелилось снова, и оттуда пахнуло сыростью и гнилью. Женщина начала спускаться — медленно, не сводя глаз с Аси.
— Иди за мной, — бросила она. — Или останься и умри вместе с ним.
Ася сделала шаг вверх. Один. Перила звякнули под её ладонью.
— Ася! — крикнул Матвей откуда-то из тьмы цеха. Голос его был сдавленным, но живым. — Не смей!
Она рванула вверх, перепрыгивая через ступени. Внизу женщина выругалась сквозь зубы, и лаз поглотил её. Ася не оглядывалась. Она бежала к свету — туда, где воздух дрожал от напряжения, где звенел чужой голос и где Матвей, её Матвей, стоял насмерть между ней и тьмой.