Цена доверия
Выход из прохода оказался не резким, а вязким — «Месть» вывалилась в открытое море, словно через горловину мешка. Киль перестал скрежетать, и шхуна тяжело качнулась, принимая полную волну. Дариан почувствовал, как отпускает спину, и понял, что всё это время дышал неглубоко, рвано.
— Держи круче к ветру! — бросил он рулевому, отпуская штурвал. Ладони саднило — он содрал кожу о влажное дерево. — Эдвардс, сколько у нас ходу?
— Узлов семь, капитан, — отозвался боцман. Он стоял над раненым, зажимая тряпкой рану. — Но если поставим все паруса…
— Ставь.
Дариан подошёл к борту и вцепился в планширь. В темноте, за кормой «Тигрицы», которая выходила из прохода следом, он видел огни. Много огней. Имперские фрегаты перестраивались — он видел это по тому, как ровно, словно по линейке, двигались огни на горизонте. Они разворачивались в линию, отрезая путь на юг.
— Капитан! — Сигнальщик с вороньего гнезда указал на «Тигрицу». — Они сигналят!
Дариан поднял голову. На корме «Тигрицы» взметнулся флаг — белый, с чёрной полосой. Сигнал общего сбора. Розалинда предлагала говорить.
— Ответь, — коротко сказал он.
Переговорная труба на «Мести» была старая, медная, с проржавевшим раструбом. Дариан приставил её к губам, когда «Тигрица» подошла достаточно близко — в двадцати ярдах, в полосе лунного света. Он видел её силуэт на юте, ветер трепал полы жилета, волосы выбились из узла.
— Вейл! — крикнул он, и голос его сорвался на хрип. — Ты видела? Они перекрывают юг!
— Я не слепая! — донеслось в ответ. Её голос был резче, чем он помнил. — У меня есть план. Туманный пролив. Милях в десяти к северо-востоку. Если успеем, уйдём в туман, а там они нас не достанут.
Дариан стиснул трубу. Туманный пролив. Он слышал о нём — полоса скал и мелей, где туман стоит стеной даже в полдень. Местные лоцманы брали за проводку втридорога, и то не каждый соглашался.
— Там же сядешь! — крикнул он. — Разобьёшься о камни!
— А здесь нас расстреляют, как мишени в тире! — ответила она. — Выбирай, Кроу. Или ты идёшь со мной, или прорываешься сам. Только учти: у них скорость выше, и они тебя догонят до рассвета.
Дариан молчал. Он смотрел на огни фрегатов, на то, как они ровно, неумолимо разворачиваются, зажимая их в клещи. Потом перевёл взгляд на «Тигрицу». На её силуэт, на белую рубаху, которая светилась в темноте.
Она не выстрелила. Она ждала его, когда он снимался с мели. Она дала ему шанс.
— Эдвардс! — рявкнул он, не оборачиваясь. — Поворачиваем на норд-ост. Ставь все паруса, какие есть.
— Капитан? — боцман поднял голову, не понимая.
— Делай, что говорю! — Дариан поднял трубу снова. — Вейл! Мы идём за тобой. Но если ты заведёшь нас на камни, я лично приду к тебе на борт и сверну твою шею.
В темноте он услышал её смех — короткий, с хрипотцой.
— Договорились, Кроу. Держись за мной в двадцати ярдах. И не отставай.
«Тигрица» начала разворачиваться, её паруса наполнились ветром с новой стороны. Дариан смотрел, как она уходит вперёд, в полосу мрака, где их ждал туман и неизвестность.
— Рулевой, — сказал он тихо. — Держи строй. Не отрывайся.
И шхуна двинулась следом, в ночь.
Туман навалился не стеной — мокрой простыней, внезапно и глухо. Ещё минуту назад Дариан видел кормовой фонарь «Тигрицы» — жёлтую точку в двадцати ярдах, — а теперь свет расплылся, растёкся маслянистым пятном по серой вате.
— Эдвардс, глубину! — крикнул он, не оборачиваясь.
Голос боцмана донёсся сквозь сырость приглушённо: — Лотовой на носу! Кидай!
Шхуна двигалась вслепую. Дариан слышал, как свинцовый груз шлёпнул о воду, как заскрипела верёвка, скользя по ладоням матроса. Пауза. Потом крик, полный напряжения: — Четыре сажени! И быстро мелеет, капитан!
Дариан стиснул планширь. На карте, которую он держал в левой руке, в этом месте значилось больше. Он промокнул пальцем, провёл по бумаге — краска не слезала. Карта не врала. Карта просто была старой. — Ещё бросок! — приказал он.
Туман сгущался. Фонарь «Тигрицы» исчез совсем — только молочная муть, только глухой рокот прибоя где-то справа по борту. Дариан слышал, как вода бьётся о невидимые скалы. Ближе, чем хотелось бы.
— Три сажени! — снова крик лотового. — Капитан, мы сядем!
Эдвардс подошёл к нему, встал плечом к плечу. В темноте его голос звучал сухо, как старая доска: — Карта врёт. Дальше так не пройдём.
Дариан молчал. Он смотрел в туман, пытаясь угадать, где сейчас «Тигрица». В двадцати ярдах? В десяти? Или уже ушла вперёд, оставив их слепыми на этих скалах?
— Если ляжем в дрейф, — сказал он медленно, — имперцы нас догонят. Их фальконеты достанут нас сквозь туман.
— А если продолжим, — ответил Эдвардс, — мы сядем на камни. И тогда нас достанут и имперцы, и Вейл, если она решит, что мы её бросили.
Дариан услышал свой смех — хриплый, безрадостный. — Она не бросит. Она ждала нас у рифов. Она будет ждать и здесь.
Он поднял переговорную трубу. Медь обжигала холодом. Он крикнул в туман, напрягая голос: — Вейл! Мы теряем глубину! Карта не сходится на добрых три сажени!
Тишина. Только плеск воды, только крик чаек, только рокот прибоя, который становился всё громче. Дариан уже хотел повторить, когда из тумана донеслось — приглушённо, но отчётливо: — Держись за мной, Кроу! Я знаю этот проход!
Он замер. Её голос звучал ровно — ни страха, ни сомнения. Она знала. Она вела его не по карте, а по памяти.
— Рулевой! — рявкнул он. — Право руля! Держись на голос!
— Куда править, капитан? — голос рулевого дрогнул.
— На голос! — Дариан сжал трубу так, что она заскрипела. — Туда, где она говорит! И не сбавляй ход.
Он поднёс трубу к губам снова: — Вейл! Мы идём за тобой! Но если ты ошибёшься, мы разобьёмся вместе!
Из тумана донёсся короткий смех — тот же, что он слышал час назад. Потом её голос, уже ближе: — Не ошибись, Кроу. Держи строй.
Дариан смотрел в серую стену, где таял звук её голоса. Он чувствовал, как под ногами дрожит палуба, как напряглись матросы, как воздух становится холоднее и влажнее. Где-то под килем были камни. Где-то впереди — она.
— Эдвардс, — сказал он тихо. — Передай на вёсла: будьте готовы. Если сядем — будем отталкиваться.
Боцман кивнул и скрылся в тумане.
Дариан остался один у борта. Он слушал, как бьётся сердце, и ждал следующего крика лотового о глубине.
Голос Розалинды вынырнул из тумана — резкий, как удар клинка:
— Лево руля, Кроу! Два румба! Живо!
Дариан стиснул планширь. Он не видел её. Он не видел скал, которые, судя по звуку, вырастали из воды в десятке ярдов. Слышал только, как вода вскипает под килем — иначе, глубже, чем раньше.
— Руль лево! — рявкнул он. — Два румба!
Дерево застонало. Под ногами дрожь — острая, вибрирующая, как от удара.
— Капитан! — крик лотового с носа. — Дно! Я чувствую дно! Свинец не тонет — песок!
Туман сгущался. Палуба скользила под ногами — мокрая, липкая от конденсата. Дариан слышал, как матросы затаили дыхание. Слышал, как ветер треплет паруса — глухо, как надгробный плат.
И снова её голос:
— Право на борт! Кроу, слышишь меня? Право на борт!
Он повернулся к рулевому. Тот замер, вцепившись в колесо, побелел костяшками.
— Капитан… — голос рулевого дрогнул. — Я не вижу… Она ведёт нас в скалы…
Дариан сжал переговорную трубу. Медь хрустнула в пальцах.
— Делай, что она сказала, — выдохнул он. — Право на борт.
Рулевой дёрнул штурвал. Шхуна качнулась, зарылась носом в пену. Где-то под днищем скрежет — протяжный, как зубная боль.
— Тигрица! — крикнул Дариан в трубу. — Вейл! Я теряю глубину! Мы сядем!
Тишина. Только плеск, только стон дерева, только сердце — колотится о рёбра.
Потом её голос — ближе, чем прежде. Спокойный. Твёрдый.
— Не сядешь, Кроу. Я знаю этот проход. Ты мне веришь?
Дариан замер. Он смотрел в серую муть, где должна была быть она. Там, где, по расчётам, были скалы. Где был песок под килем.
Он поднёс трубу к губам. Голос сел на хрип:
— Верю.
И скрежет стих.
Шхуна вынырнула из мглы — тяжело, как выдохнувший пловец. Дариан увидел корму «Тигрицы» — в двадцати ярдах, чёрную на фоне молочной пелены.
— Эдвардс! — крикнул он. — Глубину!
Пауза. Свинец шлёпнул о воду. Потом крик лотового:
— Семь саженей! Чисто!
Дариан выдохнул. Он почувствовал, как дрожат руки. Как саднит кожу на ладонях. Он убрал трубу и долго смотрел на корму «Тигрицы».
Из тумана донеслось — тихо, почти насмешливо:
— Не дрейфь, Кроу. Я же сказала — знаю проход.
Он усмехнулся. Хрипло, безрадостно.
— Значит, жить буду, — ответил он в туман.
И «Месть» пошла за кормой «Тигрицы» — в глубину, в безопасность, туда, где туман редел.
Туман редел. Нехотя, клочьями: цеплялся за ванты, таял на глазах, обнажая серую гладь воды. Рассвет растекался по небу бледным, выцветшим золотом, не обещая ни тепла, ни ясности.
Дариан стоял на шканцах, сжимая планширь. Ладони саднили — там, где содрал кожу о канат, когда вытаскивали шлюпку на борт. Он слышал, как за спиной Эдвардс распоряжается: осмотреть корпус, проверить шпангоуты в трюме, сменить паруса. Слова долетали будто сквозь толщу воды.
— Эдвардс! — голос сел на хрип, пришлось прокашляться. — Займись раненым. Пуля прошла навылет, но он теряет кровь. Найди чистую ветошь, прижми рану.
Боцман кивнул, уже направляясь к корме, где на палубе, возле бизань-мачты, лежал тот, кого Дариан вытащил с рифов. Второй, парень лет двадцати, сидел рядом, стиснув зубы, и смотрел, как рубаха раненого набухает красным.
— И осмотрите днище, — добавил Дариан в спину Эдвардсу. — Если мы пропороли обшивку, я хочу знать об этом до того, как снова ляжем на курс.
Он поднес к глазам подзорную трубу. Стекло запотело, пришлось протереть рукавом. «Тигрица» шла впереди, её корма темнела на фоне светлеющего неба. Ход сбавили — Розалинда явно ждала. Давала время осмотреться, прийти в себя. Или просто ждала, когда он сдастся и первым позовет на переговоры.
Ветер переменился. Пахло мокрой парусиной и чем-то горьким — Дариан сообразил: остывший кофе, прилипший к стенкам котелка. Кто-то из матросов не допил, оставил, и запах теперь тянул за собой воспоминание о тепле.
Он опустил трубу. Мышцы ныли — от напряжения, от бессонницы, от того, как сильно он вжимался в борт, когда «Месть» скребла килем по песку. Всего несколько часов назад он был готов стрелять в эту женщину. А теперь она провела его корабль через такой проход, о котором местные лоцманы рассказывают легенды.
Дариан качнул головой, отгоняя мысль. Розалинда Вейл не союзница. Она — необходимый риск. И сейчас, когда туман рассеялся, а имперцы остались за кормой, этот риск снова становился угрозой.
— Приготовить сигнальный флаг, — бросил он через плечо матросу. — И убери подзорную. Эта женщина не любит ждать.
Он поднял переговорную трубу, но не поднес к губам. Просто держал в руке, глядя на корму «Тигрицы», и чувствовал, как под пальцами вибрирует старая медь — холодная, влажная, в царапинах от зубов и соли.