Погоня в лабиринте крыш

Евгений всё ещё держал в руках телеграмму, когда пан Адам резко поднялся, опершись ладонями о стол. Масляная лампа качнулась, тени заметались по стенам.

— Ладно, хватит балагурить, — голос пана Адама стал жёстче. — Австрийцы могут наведаться сюда с минуты на минуту. У нас есть чёрный ход. Я выведу тебя в другое место. Но есть условие.

Он кивнул на саквояж, который Евгений сжимал на коленях.

— Саквояж оставишь здесь. На сохранение.

В комнате стало тихо. Слышно было только, как потрескивает фитиль в лампе да как где-то за окном, в вечерних сумерках, лениво перекликаются извозчики.

Евгений почувствовал, как воздух вдруг стал гуще. Саквояж. Его единственная опора. Там были документы, смена белья, запасные подмётки для ботинок... И маленький карман, зашитый в подкладку. Он взглянул на пана Адама. Усатое лицо казалось спокойным, но глаза смотрели цепко, не мигая.

— Зачем? — выдавил Евгений. Голос прозвучал хрипло.

— Затем, что если нас остановят, с чем ты пойдёшь? Как честный коммивояжёр, который вышел проветриться, — пан Адам развёл руками, изображая простоту. — А если при тебе найдут... ну, мало ли чего ты там набросал в дороге. Сам понимаешь.

Он чиркнул спичкой, прикуривая давно погасшую трубку, и выпустил облако вишнёвого дыма.

— Доверие, пан коммивояжёр, — сказал он, чуть усмехаясь. — Ты мне не доверяешь, я тебе — тоже. Но такова игра. Хочешь пройти дальше — учись расставаться с тем, что дорого.

Евгений молчал. Пальцы онемели на ручке саквояжа. Отдать — значит, остаться беззащитным. Не отдать — показать, что доверия нет. А если это проверка? Если пан Адам — тот самый, кто должен вывести его к «слугам невесты»? Или он просто выманивает вещи, чтобы бросить его одного?

За окном резко свистнул паровоз, да так пронзительно, что Евгений вздрогнул. Пан Адам даже бровью не повёл. Он стоял, опираясь плечом о косяк, и ждал.

— Решай, — тихо сказал он. — Время не ждёт.

Евгений медленно разжал пальцы. Саквояж глухо стукнулся об пол. Он поднял глаза на пана Адама и выдохнул:

— Веди.