Запах свежей сдобы
Солнце стояло высоко, и площадь перед вокзалом плавилась в полуденном мареве. Чугунные перила нагрелись так, что к ним страшно было притронуться, а воздух дрожал над мостовой, смешивая запах конского навоза с жирным духом жареных пирожков. Евгений сощурился, привыкая к свету после сумрака вокзала, и окинул взглядом стоянку извозчиков.
Ряд пролеток выстроился вдоль тротуара. Лошади, понурив головы, дремали в тени навесов, кучера перекуривали, сидя на козлах. Евгений подошел к ближайшему — пожилому мужику с обветренным лицом и лихо закрученными усами.
— Доброго дня, пан. Подвезете до… — он назвал адрес из инструкции, стараясь, чтобы голос звучал буднично.
Извозчик крякнул, поправил картуз и странно покосился на Евгения — не то с подозрением, не то с насмешкой.
— До того места? — переспросил он и почесал затылок. — Оно, конечно, можно. Но дорого будет.
Евгений чуть не поперхнулся. Да за эти деньги можно было полгорода объехать! Он открыл рот, чтобы возмутиться, но извозчик только сплюнул в пыль и дернул вожжи, показывая, что разговор окончен.
— Да вы что, с ума сошли? — не выдержал Евгений. — Тут и версты нет!
— А ты не хочешь — не едь, — философски заметил извозчик и отвернулся.
Евгений почувствовал, как к горлу подкатывает злость. Он уже собирался начать торг, но тут сзади раздался цокот копыт и скрип рессор. К тротуару лихо подкатил щегольской экипаж — лакированные борта, блестящие фонари, сытый рысак в наборной сбруе.
Дверца распахнулась, и на мостовую ступил, тяжело дыша, тот самый полный господин в котелке, что сидел на скамейке на вокзале. Он вытер платком вспотевшую лысину, заметил Евгения и, расплывшись в радушной улыбке, шагнул к нему.
— А, молодой человек! Вы, кажется, ищете извозчика? — громко, так, чтобы слышали все вокруг, осведомился он. — Не берите этого мошенника, он с вас три шкуры сдерет. Я тут как раз в ту сторону еду, могу подбросить за полцены.
Толстяк подмигнул, и в его маслянистых глазках мелькнуло что-то такое, отчего у Евгения внутри все похолодело. Он покосился на извозчика, который насупился и отвернулся, потом на открытую дверцу экипажа. Предложение было слишком хорошим, чтобы быть правдой. Или это «слуги невесты» нашли его? Или ловушка, и через минуту его скрутят австрийские жандармы?
— Ну что же вы, сударь? — поторопил толстяк, не переставая улыбаться. — Садитесь, не робейте. Время — деньги, а я уважаю деловых людей.
Евгений сжал зубы. Предложение толстяка было слишком навязчивым, слишком громким. Весь этот театр — для кого? Для зевак? Для жандарма, что курит у входа? Он коротко качнул головой.
— Благодарствую, сударь, но я уж как-нибудь сам, — сказал он ровно, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — С этим господином мы, пожалуй, сторгуемся.
Он кивнул на извозчика, который хмуро наблюдал за ними, накручивая на палец кончик уса.
Полный господин поморгал, будто не расслышал. Улыбка на его лице дрогнула, но он тут же снова расплылся в радушии.
— Как знаете, молодой человек, как знаете, — пожал он плечами и, тяжело дыша, полез обратно в экипаж. — Дело ваше.
Дверца захлопнулась. Кучер чмокнул, и щегольской экипаж, покачиваясь, тронулся с места, обдав Евгения запахом лака и разогретой кожи.
Евгений выдохнул. Сердце колотилось где-то в горле. Он повернулся к извозчику, готовый к новой перепалке, но тот вдруг подался вперед, наклонился с козел и быстро, одними губами, шепнул:
— Вёсла сохнут на причале.
У Евгения перехватило дыхание. Это была фраза из инструкции. Пароль. Он поднял глаза на извозчика. Лицо у того было всё такое же обветренное, хмурое, но в глазах мелькнуло что-то острое, внимательное.
— Садись, пан, — уже обычным голосом, чуть насмешливо, сказал извозчик. — Прокатимся.
Евгений замер. Тот, кто только что драл с него втридорога, знает пароль. Ловушка? Или это проверка — на сообразительность? Мостовая гудела под колесами проезжающего дилижанса, в ушах звенела тишина после отъезда толстяка.
— Ну, чего встал? — поторопил извозчик, не глядя на него, поправляя упряжь. — Или передумал?
Евгений шагнул в пролетку, и та качнулась под его весом. Сиденье было жестким, обивка в нескольких местах протерта до досок. Он поставил саквояж рядом, положил руку сверху.
Извозчик чмокнул, лошадь дернула головой, и колеса застучали по булыжнику, выбивая из мостовой пыль. Пахло нагретым деревом, конским потом и дымом.
Они миновали площадь, свернули в узкую улочку, где дома жались друг к другу, образуя глухую стену. Солнце сюда почти не заглядывало — только узкая полоса света разрезала сумрак. Извозчик молчал, хмуро глядя вперед, лишь изредка пощелкивая языком.
Евгений стиснул ручку саквояжа. Мысли метались: чей это пароль? Своих? Или ловушка, подстроенная полицией? Он покосился на спину извозчика — широкая, сутулая, в промасленной куртке. Воротник рубахи грязный, на затылке — седые волосы, прилипшие к потной шее.
Лошадь свернула еще раз, и они оказались в глухом переулке. Здесь не было ни души. Только стены с заколоченными ставнями, ржавая водосточная труба да куча мусора в углу. Пролетка остановилась.
Извозчик натянул вожжи, крякнул и медленно повернулся на козлах. Лицо его оставалось обветренным, хмурым, но в глазах появилось что-то жесткое, оценивающее.
— Плата — вперед, пан, — сказал он и протянул руку ладонью вверх. — Договор дороже денег.
В тишине переулка его голос прозвучал глухо. Евгений сглотнул. Горло пересохло. Он смотрел на эту руку — мозолистую, с черными ногтями, с застарелой ссадиной на костяшках.
Заплатить — значит, рискнуть. Отказаться — потерять нить. Что сказано в инструкции про плату? Ничего. А про людей, которые знают пароль, но ведут в глухие переулки? Молчание.
Евгений медленно, не сводя глаз с извозчика, сунул руку во внутренний карман. Нащупал кошелек. Пальцы слегка дрожали.
— Сколько? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Извозчик усмехнулся. Уголок его рта дернулся, обнажив желтый зуб.
— Сколько не жалко, столько и дашь, пан, — ответил он. — А не жалко, верно, ровно столько, сколько стоит правда.
Евгений замер. Это была не фраза из инструкции. Что-то другое. Или проверка, или игра, в которой он не знал правил.
Он вытащил кошелек, развязал тесемки. Внутри звенело несколько монет — мелочь, на которую он рассчитывал добраться до адреса. Он высыпал их на ладонь извозчика. Медь и серебро звякнули, ударившись о жесткую кожу.
Извозчик сжал монеты в кулак, не глядя, спрятал в карман куртки. Потом снова повернулся к Евгению, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на удовлетворение.
— Добро, — кивнул он. — Вижу, человек ты серьезный, хоть и молодой. Адрес твой, что в бумажке, — фуфло. Туда тебе нельзя. Не в тот дом привезут, не тех людей встретишь.
Он выдержал паузу, словно проверяя реакцию.
— А вот куда тебе надо, я знаю. Только смотри, пан: если мы поняли друг друга, то ты у меня в долгу. А я долги, знаешь, очень люблю собирать.
Он отвернулся, взял вожжи, и пролетка, качнувшись, тронулась с места, выезжая из переулка обратно на свет.
Евгений выдохнул, чувствуя, как на спине выступил холодный пот. Он смотрел на затылок извозчика и думал: что он только что сделал? И кому теперь принадлежит его долг?
Колеса застучали по мостовой громче, в лицо ударил солнечный свет, и город снова ожил вокруг — зазвенели колокольчики, закричали торговцы, загудели голоса. Львов просыпался, не подозревая, что в одном из его глухих переулков только что началась игра, в которой ставки были выше денег.
Пролетка выехала из переулка, и Львов снова обрушился на Евгения шумом и суетой. Солнце било в глаза, заставляя щуриться. Мимо проплывали фасады домов — то богатые, с лепниной, то обшарпанные, с облупившейся штукатуркой. Извозчик молча правил, сворачивая в какие-то неведомые Евгению закоулки.
Он сидел, вцепившись в саквояж, и пытался унять дрожь в коленях. «Долг. Я теперь должен этому хмырю. За что? За то, что он не отвез меня в западню?» — мысли путались, натыкаясь друг на друга. Пахло нагретой пылью, конским потом и сладковатым дымком трубочного табака из открытого окна какой-то мастерской.
Пролетка остановилась перед невзрачным трехэтажным домом из темно-серого камня. Вывеска над дверью гласила: «Гостиница „Тихий угол“». Извозчик спрыгнул с козел и, не говоря ни слова, кивнул на подъезд.
— Заходи, пан. Тебя ждут.
Евгений взял саквояж, ноги словно налились свинцом. Он шагнул в темный подъезд, где пахло кислыми щами и сыростью. Извозчик прошел мимо него, открыл дверь на первом этаже и жестом пригласил внутрь.
Комната оказалась небольшой, но чистой. У окна, за столом, заваленным бумагами, сидел усатый мужчина в поношенном сюртуке. Перед ним лежали распечатанные телеграфные ленты и несколько свежих номеров газет. Он поднял голову, окинул Евгения цепким взглядом.
— Садись, — сказал он, указывая на стул. — Извозчик сказал, ты при деньгах и при пароле. Меня зови паном Адамом. Думаю, нам есть о чем потолковать, прежде чем я отведу тебя к тем, кто ждет. Но сперва... — Он вытащил из ящика стола старую прокуренную трубку и не спеша набил ее табаком. — Проверим, не принес ли ветер лишних ушей.
Он чиркнул спичкой, прикурил, выпустил клуб душистого дыма. Комната наполнилась запахом вишневого табака. Евгений сел, положив саквояж на колени.
Пан Адам развернул одну из газет и ткнул пальцем в заметку на третьей полосе.
— Ты, главное, смотри: пишут, что в Вене новый таможенный циркуляр вышел. Якобы для упрощения торговли. А на деле — каждый груз на границе шмонать будут по три дня.
Он пододвинул к Евгению расшифрованную телеграмму — несколько строк на бланке.
— А вот это уже от наших друзей из Кракова: говорят, что австрийцы ищут какого-то коммивояжера, который слишком интересуется железнодорожными контрактами. Понимаешь, к чему клоню?
Евгений почувствовал, как зашевелились волосы на затылке. Бумаги на столе — это не просто новости. Это была сеть, паутина, в которую его пытались втянуть. Он взял телеграмму, стараясь не выдать дрожи в пальцах. В глазах пана Адама мелькнула усмешка.
— Ну что, — сказал усач, затягиваясь трубкой, — готов учиться правилам игры, пан коммивояжер? Или так и будешь сидеть с открытым ртом?