Убежище

Ася всё ещё сжимала распечатку, когда Матвей резко дёрнул головой. Он замер, прислушиваясь. Глаза его сузились.

— Нам нужно уходить, — сказал он, и голос его стал жёстким, как лезвие.

— Но я ещё не…

— Сейчас.

Он шагнул к ней, схватил за запястье. Пальцы у него были холодные и сильные. Ася попыталась вырваться, но он только сильнее сжал руку и прижал палец к губам.

— Тихо, — одними губами.

И тогда она услышала.

Сначала — скрежет. Металлический, протяжный, где-то в глубине здания. Словно кто-то сдвигал тяжёлый стеллаж, волоча его по бетонному полу. Звук шёл со стороны чёрного хода, который Матвей запер засовом.

— Он здесь, — выдохнула Ася.

Матвей не ответил. Он уже тащил её в сторону, к груде старых ящиков у стены. Шаги — осторожные, крадущиеся — уже звучали в соседнем помещении. Кто-то двигался медленно, но уверенно. Не спотыкался в темноте. Знал дорогу.

— Чёрный ход заперт, — прошептал Матвей, почти касаясь губами её уха. — Но есть чердак. Лестница за машиной.

Ася кивнула. Горло пересохло, сердце колотилось где-то в висках. Она сжала камеру так, что побелели костяшки.

Они двинулись вдоль стены, прячась в тени чугуна и ржавчины. Шаги за спиной становились громче. Кто-то остановился у входа в цех — она слышала дыхание, прерывистое, но спокойное. Охотник не торопился. Он знал, что они здесь. Знал, что деваться некуда.

Матвей дёрнул её за руку, заставляя пригнуться. Они обогнули типографскую машину, и Ася увидела лестницу — узкую, железную, уходящую в темноту под потолок. Ступени дрожали от каждого шага, когда они начали подниматься.

Внизу лязгнул металл. Кто-то с силой ударил по засову чёрного хода.

— Быстрее, — выдохнул Матвей.

Она карабкалась наверх, чувствуя, как ржавые перила впиваются в ладони. Снизу донёсся звук — глухой, тяжёлый удар, и треск ломающегося дерева. Засов не выдержал.

Матвей уже был наверху, толкал тяжёлый люк в потолке. Тот поддался с визгом петель.

— Лезь! — крикнул он.

Ася шагнула в темноту, чувствуя, как под ногами проваливается пустота.

Люк захлопнулся с глухим стуком. Матвей навалился на него, придавив плечом, и в кромешной тьме чердака Ася услышала его сбитое дыхание.

Они лежали на пыльном полу, втягивая воздух, пропахший гнилой бумагой и мышиным помётом. Снизу доносились шаги — уверенные, неспешные. Охотник вошёл в цех как хозяин.

Луч карманного фонаря Матвея скользнул по её лицу, ослепил на миг. Он прижал палец к губам, хотя она и так молчала, боясь дышать. Шаги стихли где-то под ними. Прямо под люком.

Тишина стала вязкой, как смола. Ася слышала только биение собственного сердца. А потом голос — низкий, с усталой насмешкой, поднялся сквозь щели:

— Я знаю, что вы там, Соколов.

Матвей замер, рука его сжала её плечо.

— Есть разговор. Ты отдаёшь мне камеру — и девочка остаётся жива. Уходишь со мной. Решай.

Ася вцепилась в камеру, пальцы побелели. Она посмотрела на Матвея — в темноте его лицо было белым пятном, глаза блестели.

Он молчал. Долго.

— Я согласен, — произнёс он наконец, и голос его дрогнул.

Ася дёрнулась, но он зажал ей рот ладонью, наклонился к уху, зашептал:

— Доверься мне. Сиди тихо.

Он поднялся, сделал шаг к люку. Ася смотрела, как он нащупывает задвижку. Сердце её колотилось где-то в горле.

— Открываю, — сказал он в темноту.

Люк приподнялся. Сквозь щель хлынул мутный свет из цеха. Охотник стоял внизу, в тени, но Ася видела его силуэт, руку, сжимающую что-то тонкое и блестящее.

Матвей шагнул в проём.

В ту же секунду свет вокруг его пальцев дрогнул, замерцал, как пламя свечи на ветру. Воздух наполнился запахом озона.

— Ты думал, я отдам её просто так? — Голос Матвея стал жёстче.

Он прыгнул вниз.

Снизу донесся глухой удар — Матвей и Охотник врезались в типографскую машину. Металл отозвался болезненным звоном, потом — хрип, возня, скрежет подошв по бетону. Ася замерла у открытого люка, пальцы побелели на корпусе камеры. Воздух все еще пах озоном и горелой изоляцией; этот запах оседал на языке металлическим привкусом.

Она слышала тяжелое дыхание — чье-то, может быть обоих. Затем звук падающего предмета: тонкий, сухой, как треск сломанной ветки. Что-то покатилось по полу и затихло.

В проеме люка показалась голова Матвея. Лицо его было бледным, на скуле чернела ссадина, но глаза смотрели ясно. Свет вокруг его пальцев уже угас, лишь едва заметное голубоватое свечение дрожало под кожей — и медленно растворялось в темноте.

— Спускайся, — сказал он хрипло. — Быстро.

Ася не двинулась. Она видела Охотника: тот лежал на боку у ножки печатного станка, голова запрокинута, рука неестественно вывернута. Рядом с его пальцами блестел тонкий стилет — он выскользнул и теперь лежал в пыли, как оброненная заколка.

Охотник не шевелился.

— Матвей... — начала она.

— Спускайся, — повторил он. Голос его был ровным, но Ася уловила дрожь в уголках губ. — Нам надо уходить. Сейчас.

Она шагнула к лестнице, но замерла — снизу, из подворотни, донесся голос. Женский, низкий, с металлическими нотками, он пробился сквозь гул улицы и стены дома.

— Матвей Соколов. Я знаю, что вы там.

Тишина. Ася посмотрела на Матвея — он стоял неподвижно, лицо его стало жестче.

— Не отвечай, — едва слышно сказал Матвей. — Она не должна знать, что мы слышали это.

Но Ася слышала: в голосе незнакомки не было угрозы — и не было сочувствия. Просто констатация факта, как будто она говорила о погоде.

Матвей протянул руку к лестнице, не сводя глаз с Охотника.

— Иди ко мне. Быстро. Пока он не очнулся.

Ася взглянула на крышу — в темноте чердака виднелся прямоугольный лаз, ведущий наружу. Оттуда можно было спуститься по пожарной лестнице и раствориться в ночи. Никто не стал бы ее искать. Камера — вот что они хотели. Но камера была у нее.

Она сделала шаг к люку. Потом еще один. Матвей поймал ее за руку, помогая спуститься, и на мгновение его пальцы сжались крепко, почти отчаянно.

— Спасибо, — сказал он, и в голосе его не было благодарности — только облегчение. — Теперь бежим.

За стеной, в подворотне, стихли шаги.

Матвей тащил Асю через цех, пальцы впивались в запястье до синяков. Воздух был плотным, спертым — смесь машинного масла, ржавчины и собственного страха, оседающего на языке горьким привкусом.

— Сюда, — выдохнул он, сворачивая к стене, где зиял черный провал разбитого окна.

Осколки стекла хрустнули под подошвами. Матвей перекинул ногу через подоконник, оглянулся. В свете уличного фонаря его лицо казалось вырезанным из кости — резкие тени, глубокие впадины глаз.

— Давай.

Ася заставила себя двинуться. Камера билась о бедро, тяжелая, как камень. Она перелезла через раму, и Матвей подхватил ее за талию, помогая спрыгнуть на мокрый асфальт.

Подворотня встретила запахом сырой штукатурки и гниющих труб. Тусклый фонарь у входа вырывал из темноты груду мусорных баков, ободранную стену с темными пятнами сырости.

И фигуру, стоящую у арки.

Женщина в плаще ждала их. Воротник поднят, поля шляпы закрывают лицо — только подбородок бледнеет в полумраке. Она стояла неподвижно, и в этом покое чувствовалась хищная готовность.

— Стоять, — сказала она. Голос низкий, с металлическими нотками. — Дальше хода нет.

Матвей замер. Ася чувствовала, как напряглись его мышцы, как пальцы разжались, отпуская ее руку.

— Ты, — выдохнул он. — Откуда ты знала?

— Чистка началась, — ответила женщина, игнорируя его вопрос. — Сергей — не один. Пока вы прятались на чердаке, я вскрыла квартирник на Фонтанке. Трое. Спящих.

Она сделала шаг вперед. Свет упал на ее руки — тонкие, в облегающих черных перчатках.

— Хранители уже мертвы, Матвей. Все, кто был в городе. Остались только мы.

Ася переводила взгляд с Матвея на незнакомку. Он молчал — и в этом молчании было что-то хуже крика.

— Откуда мне знать, что ты не с ними? — спросил он наконец. Голос его сел, стал хриплым.

— Ниоткуда, — женщина чуть наклонила голову. — Но если я хотела бы вас убить, вы были бы мертвы еще в цехе. Я не мешала тебе разобраться с Сергеем.

Она перевела взгляд на Асю — и та почувствовала, как холодок пробежал по спине.

— У тебя ее камера? — спросила женщина у Матвея.

— У меня, — ответила Ася раньше, чем он открыл рот.

Тишина повисла в подворотне. Где-то далеко завыла сирена — тонкий, тоскливый звук.

— Тогда решай, Матвей, — сказала женщина в плаще. — Ты идешь со мной — или прорываешься с боем. Но если выберешь второе... девочка не доживет до рассвета. Не потому что я ее убью. А потому что за ней придут другие. И они не предлагают выбора.