Эхо взрыва
Сознание возвращалось толчками.
Сначала — темнота. Густая, вязкая, как мазут. Потом — звук: противный, высокий звон, въевшийся в череп. Элис попыталась открыть глаза и поняла, что лежит на спине. Щекой она чувствовала холодный, мокрый асфальт. Во рту стоял привкус крови и горелого пластика.
Дождь прекратился. Воздух был тяжелым, сырым и пах озоном. Элис заставила себя пошевелиться. Тело слушалось плохо — ватное, чужое. Она оперлась ладонями о мокрый камень, приподнялась. Мир качнулся, и к горлу подкатила тошнота.
Она сидела в узком переулке. Стены из красного кирпича, грязные, исписанные граффити, уходили вверх двумя отвесными плоскостями. Где-то наверху, за их кромкой, угадывалось тусклое оранжевое зарево города. Вокруг — мусорные баки, мокрые картонные коробки, лужи, в которых отражался редкий свет одинокого фонаря.
Прямо перед ней, на асфальте, белел пластиковый прямоугольник.
Элис протянула дрожащую руку и взяла его. Пальцы плохо слушались. Лабораторный пропуск. Фотография — чужая, незнакомая женщина с короткими темными волосами. Имя: "Мартинес, Анна. Отдел кинетики". Подпись корпорации «Генезис» — стилизованное 'G' в серебряном круге.
Свой пропуск она не нашла. Вообще ничего не было. Ни сумки, ни телефона, ни даже часов.
Звон в ушах начал стихать, уступая место другим звукам. Где-то далеко, за стенами переулка, взвыла сирена. Один долгий, тоскливый звук. Элис замерла, прислушиваясь. Сирена приближалась. И вместе с ней — тяжелые, ритмичные шаги. Несколько человек. Они топают по мокрому асфальту, сбивая ритм.
Сердце забилось где-то в горле. Страх пришел не сразу — сначала было просто холодное, липкое удивление. Но когда шаги стали отчетливее, по спине побежали мурашки.
Она огляделась. Слева — тупик, заваленный строительным мусором и ржавой арматурой. Справа — выход из переулка на широкую улицу. На фоне грязно-серого неба виднелись столбы, тусклые фонари, а под ними — темные силуэты. Люди. Или не люди?
Мусорные баки. Большие, зеленые, на половину заполненные чем-то влажным и вонючим. От них шел запах гниющей органики и сырого металла. Она могла бы забраться за них, зарыться в мешки. Спрятаться и переждать.
Или...
Элис посмотрела на пропуск в своей руке. "Мартинес, Анна". Она — не Анна. Она — Элис? Или она — никто? Память была зыбкой, как тающий лед. Она помнила взрыв. Белый свет, обжигающий жар, чувство разрываемой плоти... А потом — это. Асфальт, темнота и боль.
Шаги гремели ближе. Голоса — низкие, отрывистые.
— ...проверить периметр. — Да, третий сектор. Она не могла далеко уйти. — Ты видел, что осталось от лаборатории? Там стены оплавились...
Элис стиснула зубы. Руки дрожали. Тело требовало бежать, ныть, прятаться. Но где-то в солнечном сплетении, под слоем паники, пульсировало что-то другое. Злоба. Или — нет, не злоба. Жизнь. Голодное, яростное желание не сдохнуть в этой грязной луже.
Она подтянула колени к груди. Пальцы сжали пропуск так, что пластик хрустнул.
Выбежать на улицу — значит попасться им в руки. Спрятаться в баках — получить шанс. Может быть, единственный.
Переулок кончался тупиком, но с одной стороны стена была чуть ниже. Над ней виднелась пожарная лестница соседнего здания. Если забраться по мусору, подтянуться...
Шаги прогрохотали уже в десяти шагах от входа в переулок.
Элис втянула воздух сквозь сжатые зубы. Решение пришло не как мысль — как спазм в мышцах. Она рванула к мусорным бакам.