Кофе после печати
От нотариальной конторы они вышли вместе. Алиса убрала влажный лист в сумку и придержала её ладонью, будто бумага могла снова выскользнуть в чужие руки. Марк шёл рядом, не предлагая ни руки, ни объяснения. Иногда он смотрел под ноги, выбирая путь между лужами.
До кофейни у фестивальной площади было недалеко. Дождь уже закончился, но с крыш ещё падали редкие капли. В воздухе смешивались запахи мокрой листвы, корицы и свежего кофе. За запотевшим окном двигались люди, спешившие по утренним делам.
Алиса открыла дверь первой.
Внутри было тепло. Лампы отражались в стекле, на стойке остывали чашки, а из приоткрытой двери тянуло влажным городским воздухом. Алиса выбрала столик у дальнего окна — оттуда площадь была видна почти целиком, — и села спиной к стене.
— Два чёрных кофе, — сказала она официантке. — Без сахара.
Марк занял место напротив. Пальто он не снял. Положил ладони на стол и впервые с тех пор, как они вышли из конторы, не посмотрел на дверь.
От этого спокойнее он не стал.
Алиса сняла с плеча камеру и поставила её рядом с сумкой. Между ними осталась узкая полоска столешницы, по которой скользил серый утренний свет.
— Начинай, — сказала она.
Марк поднял взгляд. Первое слово застряло у него в горле. Он сглотнул, провёл большим пальцем по краю ладони и снова посмотрел на Алису.
— Я не знаю, с чего начать.
— Можно с правды.
— Это не одно событие.
— Тогда расскажи по порядку.
Он едва заметно кивнул. Официантка поставила перед ними чашки, и на мгновение разговор скрылся за звоном фарфора. Марк пододвинул кофе к Алисе, хотя она его не просила.
— Я узнал голос мужчины у двери, — сказал он. — И решил, что это мой отец. Но доказать не могу. Я узнал его только по голосу.
Алиса не перебила.
— Я считал его погибшим. Поэтому испугался. Не за себя. За то, что он мог знать о тебе, о Редько и о той ночи больше, чем мы.
— И поэтому ты скрывал от меня всё?
— Сначала — потому что думал, будто защищаю тебя. Потом — потому что боялся: без меня ты уйдёшь, даже если опасности уже нет.
Кофе остывал между ними.
— А удар? — спросила Алиса.
Марк опустил глаза.
— Крамер бросился на тебя. Я оттолкнул его. Ты оказалась рядом. Я задел тебя случайно, но последствия остались. Ты потеряла память, а я решил, что имею право выбирать, что тебе можно знать.
Он поднял ладони, не касаясь её.
— Я ошибся. И продолжал ошибаться, потому что каждый раз называл страх заботой.
За окном серый свет стал яснее. Алиса посмотрела на его руки, затем на лицо.
— Продолжай, — сказала она. — Сегодня ты расскажешь всё, что помнишь. Без двери, за которую можно спрятаться.
Марк взял чашку, но не сделал глотка.
— Тогда я начну с того, что было до нападения.
И впервые не стал ждать, пока она задаст следующий вопрос.
Марк поднёс чашку к губам, но так и не сделал глотка. Пар поднялся между ними и на мгновение скрыл его лицо.
— До нападения я уже знал, что Крамер вернулся, — сказал он. — Но это не всё.
Алиса не притронулась к кофе.
— Говори.
— Я подслушал их разговор.
— Кого?
— Крамера и мужчину у окна.
Имя отца Марк не произнёс. Даже сейчас он отделял услышанное от догадки, как обещал. Провёл пальцем по краю блюдца и продолжил:
— Они говорили обо мне. О том, что он должен оставаться мёртвым.
Алиса медленно подняла взгляд.
— Ты сказал, что считал его погибшим.
— Я так и считал. Но он сам инсценировал свою смерть. Сменил документы, исчез и позволил мне жить с этой уверенностью. Крамер знал, что он жив.
С улицы донёсся приглушённый шум шагов. Кто-то прошёл мимо окна, оставив на запотевшем стекле дрожащий силуэт.
— Зачем? — спросила Алиса.
Марк посмотрел на её сумку, затем прямо ей в глаза.
— Ради твоего наследства.
Пар над чашками стал тоньше. Алиса едва заметно выпрямилась.
— Он хотел добраться до него?
— Да. Я услышал, что смерть была частью плана. Если меня нет, ему проще появиться рядом с тобой — человеком, которому можно поверить. Он рассчитывал, что я не успею вмешаться.
— А Крамер?
— Помогал ему. Или соглашался помогать. Я не услышал всего разговора.
— Но услышал достаточно, чтобы снова промолчать.
Марк не отвернулся.
— Да.
Это короткое слово оказалось тяжелее прежних признаний.
— Почему?
— Потому что боялся, что ты выберешь его. Отца. Не меня.
Алиса положила ладонь на камеру. Пальцы сомкнулись вокруг ремня, но она не поднялась.
— Ты решил, что если спрячешь правду, я останусь рядом?
— Я решил, что у меня будет время рассказать всё. Потом ты потеряла память. Потом появился Крамер. Каждый раз я находил причину отложить разговор.
— И называл это защитой.
— Называл.
Марк сжал чашку обеими руками.
— Я слышал, как отец говорил о тебе так, будто ты была не человеком, а дверью к деньгам. Я должен был сразу всё рассказать. Но испугался не только его. Я испугался твоего выбора.
Алиса продолжала смотреть на него.
— А если я сейчас выберу уйти?
— Тогда я не стану тебя останавливать.
Алиса отодвинула стул. Дерево коротко скрипнуло по полу, и Марк понял: она действительно собирается уйти.
Он накрыл её запястье ладонью — не рывком, лишь оставляя ей возможность освободиться.
— Не уходи, — сказал он. — Дай мне рассказать, как мы познакомились.
Алиса опустила взгляд на его руку.
— Ты сейчас просишь или снова решаешь за меня?
Марк сразу разжал пальцы, но руку не убрал.
— Прошу. Если скажешь уйти, я уйду.
За окном мокрые листья липли к камню и шуршали под редкими шагами. В кофейне пахло корицей, влажной шерстью и почти остывшим кофе. Пар над чашками исчез; на поверхности напитка дрожало серое отражение окна.
Алиса не выдернула руку.
— Рассказывай.
Марк кивнул. Большим пальцем он едва заметно провёл по её запястью и тут же остановился, словно сам испугался этого движения.
— Это было утром, два года назад. Дождь шёл почти так же. Ты вошла, поставила камеру на соседний стул и заказала кофе. Потом официантка принесла булочку с корицей, а ты задела её рукавом.
Алиса нахмурилась.
— Я пролила корицу на себя?
— Не совсем. На рукав попал сироп. Ты посмотрела на пятно и сказала, что теперь выглядишь так, будто тебя случайно приготовили к завтраку.
Уголок его рта дрогнул.
— Я ответил, что дождь всё смоет. Это была плохая шутка.
— И ты уже тогда шутил плохо?
— Последовательно.
Её губы едва заметно дрогнули, но улыбка так и не появилась. Марк продолжил, глядя не на чашку, а на неё:
— Ты засмеялась. Тихо. Просто посмотрела на меня и засмеялась, будто мы продолжали разговор, начатый раньше.
Алиса почувствовала, как внутри поднимается сопротивление. Эти детали были слишком точными, слишком тёплыми — и совершенно чужими. Она не помнила ни сиропа, ни его нелепой шутки, ни того, как смотрела на него.
— Ты хочешь, чтобы я поверила твоей памяти? — спросила она.
— Нет. Я хочу, чтобы ты проверила её своей.
— А если в моей ничего нет?
Марк посмотрел на их руки.
— Тогда это останется моей историей. Не твоей обязанностью.
Алиса наконец села, но запястье всё ещё было под его пальцами.
— Продолжай, — сказала она. — Только не говори мне, что я должна почувствовать.
— Не буду.
Марк вдохнул и продолжил, чуть заметно улыбнувшись:
— После этого ты спросила, почему я сижу один.
— А ты?
— Сказал, что жду человека, который опаздывает уже сорок минут.
— Очень вежливо с его стороны.
— Я тоже так подумал. Поэтому заказал ему кофе. И выпил сам.
На этот раз Алиса почти улыбнулась.
Марк заметил это и опустил взгляд, будто не хотел спугнуть выражение её лица.
— Потом ты сказала, что у меня подозрительно хорошая память для человека, который забывает заказывать себе нормальный завтрак.
— Я сказала именно так?
— Почти. Я смягчил формулировку.
— Значит, всё-таки умеешь.
— Иногда. Обычно после второй чашки кофе.
За окном дождь стал тише. В витрине напротив золотились осенние листья, а на стекле кофейни дрожали размытые огни.
Марк продолжил:
— Ты переставила камеру на мой стол и спросила, можно ли снять булочку, пока сироп не превратил её в произведение искусства.
— И я позволила тебе остаться в кадре?
— Нет. Ты сказала, что у меня лицо человека, который испортит композицию.
Алиса посмотрела на него внимательнее.
— Похоже на правду.
— Вот видишь. Ты уже кое-что вспомнила.
— Не обольщайся. Я просто оцениваю ситуацию.
— Последовательно, — сказал Марк.
Её пальцы едва заметно шевельнулись под его рукой. Он почувствовал это и снова замер, оставляя ей возможность отстраниться.
Алиса не отстранилась.
— И что было потом? — спросила она.
— Потом ты всё-таки сфотографировала булочку. А я попросил показать снимок.
— Нагло.
— Ты сказала то же самое.
— И всё же показала?
— Показала. На снимке был сироп, дождь за окном и мой рукав.
— Мой рукав.
— Твой рукав. Я уже тогда плохо справлялся с волнением.
Он произнёс это спокойно, почти буднично, но Алиса задержала на нём взгляд.
— Ты нервничал?
— Ты сидела напротив с камерой, испачканным рукавом и выражением лица, будто собиралась вынести мне приговор.
— Я выглядела настолько грозно?
— Нет. В этом и была проблема.
Алиса покачала головой, но на этот раз улыбка всё-таки появилась — короткая, осторожная.
Марк увидел её и продолжил тише:
— Потом ты спросила, как меня зовут. Я ответил. А ты сказала, что уже знала.
— Откуда?
— На моём стакане было написано имя.
— Значит, я просто читала.
— Конечно.
— Не придумывай лишнего.
— Я стараюсь.
Она посмотрела на их руки, затем снова на него.
— А ты помнишь, что я сказала после этого?
— Помню. Ты взяла салфетку, вытерла сироп с рукава и предложила мне половину булочки.
— Я делилась едой с незнакомцем?
— Ты сказала, что это компенсация за плохую шутку.
— Разумное решение.
— Я согласился.
— И не подавился от счастья?
— Чуть-чуть.
Алиса тихо усмехнулась. Марк не стал улыбаться в ответ сразу, словно боялся, что любое движение разрушит хрупкое равновесие между ними.
— Ты съела вторую половину, — сказал он. — Потом забрала камеру и спросила, не хочу ли я выпить кофе где-нибудь, где меньше дождя.
— Я пригласила тебя?
— Нет. Ты предложила спрятаться от погоды.
— Это существенно.
— Для тебя — да.
Алиса медленно высвободила руку. На коже осталось тёплое ощущение его пальцев, но она не стала прятать запястье.
— И ты пошёл?
— Сразу.
— Даже не допил кофе?
— Он был холодным.
— Или ты просто боялся, что я передумаю?
Марк посмотрел на неё.
— И это тоже.
Алиса отвела взгляд к окну. Дождевые полосы расплывались по стеклу, превращая фонари в маленькие золотые пятна.
— Продолжай, — сказала она.
Марк кивнул.
— Мы вышли под одним зонтом. Он был слишком маленьким на двоих, поэтому ты всю дорогу отталкивала меня к краю.
— Я?
— Ты сказала, что это проверка характера.
— А ты прошёл?
— Промок.
Её улыбка стала заметнее.
— Значит, не прошёл.
— Зато ты смеялась.
Алиса снова посмотрела на него. На этот раз в её взгляде было не только недоверие, но и внимательное любопытство.
— И ты запомнил всё это?
— Не всё. Только то, что не получилось забыть.
Он замолчал, не превращая эти слова в признание. Между ними осталось ровное тиканье часов, запах корицы и тихий шум дождя.
— Хорошо, — сказала Алиса. — Рассказывай дальше.
Марк наклонился к чашке, но не коснулся её. Теперь он держал руки на виду, оставляя выбор ей.
— Дальше мы искали место, где можно было согреться. Ты спорила со мной о каждом повороте, хотя сама не знала дороги.
— Я хотя бы делала это убедительно?
— Очень. Поэтому я пошёл не туда и был уверен, что это твоя идея.
Алиса покачала головой.
— Ты всегда так выкручиваешься?
— Только когда рассказываю правду.
Она посмотрела на него ещё секунду, затем взяла чашку обеими руками.
— Тогда продолжай правду.
Марк кивнул и впервые за всё время позволил себе улыбнуться.
— Продолжу.
Марк продолжил рассказ почти без паузы.
— После того как мы свернули не туда, ты всё-таки нашла дорогу. Мы дошли до площади. Дождь почти закончился, но зонт промок насквозь.
— И ты всё ещё держал его надо мной?
— Пытался. Ты отодвигала меня к краю.
— Значит, я была последовательна.
— Очень.
Он говорил коротко, теперь без улыбки.
— У фонтана ты остановилась и сказала, что дальше пойдёшь одна. Я спросил, увидимся ли мы утром. Ты ответила: «Если оставишь мне место».
Алиса замерла.
Слова не вернули память, но легли точно, как ключ в подходящий паз.
— Я сказала это?
— Да. Потом отдала мне зонт и ушла под арку. Я остался на площади с твоим зонтом и холодным кофе.
— Зонт ты вернул?
— На следующий день. Ты пришла раньше меня и заняла мой столик.
— Неправда.
— Тогда стул. Столик был занят моим блокнотом.
Она почти улыбнулась, но улыбка быстро исчезла.
Марк положил ладони на стол.
— Я догнал тебя у выхода. Ты сказала, что не обещала возвращаться. Я ответил, что и не просил обещать.
— А потом?
— Потом ты вернулась.
Он остановился. Кофе в чашках остыл, запах корицы стал слабее. По стеклу скатились последние капли, и за окном мокрые листья блеснули в сером свете.
— На этом всё? — спросила Алиса.
— На тот вечер — да.
Он не стал ждать следующего вопроса.
— И ещё одно. После заявления тебе больше не нужно бояться за наследство. Нотариус его принял. Дата на листе оказалась спорной, но твоё заявление заверено. Теперь это уже не то, что можно просто отнять у тебя чужим давлением.
Алиса медленно поставила чашку.
— Ты говоришь так, будто опасность закончилась.
— Нет. Я говорю, что один рычаг у них больше не работает.
— У твоего отца?
— У него. У Крамера. У твоего отца. У любого, кто рассчитывал, что ты испугаешься и не успеешь решить сама.
Она смотрела на Марка прямо.
— А что осталось у тебя?
Марк не отвёл взгляда.
— Ничего, чем я мог бы тебя удержать.
Алиса взяла камеру со стола и подтянула её к себе.
— Хорошо, — сказала она. — Тогда теперь я решу, что делать с тобой.
Марк кивнул.
Впервые он не попытался подсказать ответ.